Последнее показание

Я всё меньше знаю о себе сам.

Не в том смысле, что запутался, а в самом прямом. То, что раньше я знал изнутри, теперь мне сообщают снаружи. Выспался ли я, говорят смарт-часы. Здоров ли я, говорят градусник и анализы. Что я чувствую, всё чаще зовётся не своим словом. Вместо «стыдно за него до жара» — «кринж». Вместо «вымотан и сегодня ничего из себя не выжму» — «не в ресурсе». Готовый ярлык выскакивает раньше, чем я дойду до того невнятного, что там на самом деле, — и я беру ярлык, потому что с ним туда можно вообще не ходить.

И никто этого у меня не отнимал. Сам отдал. Каждый раз, когда чужое показание оказывалось чище моего собственного, добытого на ощупь, я с облегчением брал чужое. Так, по мелочи, посредник за посредником, я перестал быть свидетелем самому себе — добровольно, с благодарностью, ни разу не почувствовав потери.

Одно место во мне прибора не имело.

Своё ли я сейчас подумал. Вот это — правда моё, или мне подсунули, а я принял за своё и не заметил склейки. И даже здесь я не один: тот, кто во мне произносит, и тот, кто произнесённому верит, — уже двое. Нет прибора, который это измерит. Нет справки, которую предъявишь вместо собственного чутья. Единственное место, где заменить меня в свидетели некем, потому что заглянуть туда можно только изнутри.

А теперь и сюда дотянулся прибор.

Он входит именно туда — в язык, в ту внутреннюю речь, что я считал только своей, — и садится аккурат в зазор между тем, кто произносит, и тем, кто ему верит.

Подаёт мне формулировку. Готовую. Чище той, что я нащупал бы сам. Те же часы, только говорят они уже не про меня, а за меня.

И берёт меня тем же, чем взяло всё остальное. Тем, что чище. Тем, что не просит ничего взамен. Я беру готовое по той же причине, по какой брал всё, что было до него: оно не сопротивляется.

А опереться можно только на то, что сопротивляется. Показание, которое приходит обтекаемым и не стоит мне усилия, — именно то, на которое не обопрёшься. Теперь очередь дошла до последнего, что я ещё думал сам.

Машина скажет за меня — и скажет чище. И единственное, чего я у неё не смогу спросить, — моё ли это. Спрашивать придётся у себя.

А я уже почти не знаю себя — сам.