Опереться можно только на то, что сопротивляется

Поводом для этого текста стала статья Адама Мастроянни «The Decline of Deviance»¹. Он собирает большой массив признаков — подростки меньше пьют и дерутся, кафе становятся похожими друг на друга, логотипы теряют характер, научные статьи пишутся одним и тем же голосом — и предлагает объяснение: мы слишком высоко стали ценить жизнь, чтобы рисковать.

Я благодарен Мастроянни за толчок. Но дальше я смотрю на это иначе.

Мне кажется, в разговоре о «снижении девиантности» есть одна опасная подмена. Мы начинаем говорить о странности так, будто именно она была источником качества. Но странность сама по себе ничего не гарантирует. Она может быть симптомом живой практики, а может быть просто шумом.

Меня интересует не исчезновение странных людей. Меня интересует исчезновение сопротивления — той плотности среды, о которую человек раньше был вынужден затачивать свою форму.

I. Странное качество странности

Симптомы, о которых пишет Мастроянни, трудно просто отмахнуть. Подростки в большинстве западных стран действительно стали спокойнее. Поп-культура всё больше живёт сиквелами, приквелами и франшизами. Интернет выровнялся: YouTube-обложки, книжные обложки, кофейни, корпоративные логотипы — всё будто подтянули к одному визуальному шаблону. Наука тоже стала говорить всё более единым языком: стандартная структура статьи, узкий стиль, минимум авторского почерка.

Но объяснение через то, что «жизнь стала слишком дорогой для риска», работает только до определённого момента.

Потому что в одну корзину попадают слишком разные вещи.

Серийный убийца и гениальный хореограф — оба «девиантны». Подросток, который не напился на вечеринке, и подросток, который за десять школьных лет не освоил ни одного ремесла, — оба вроде бы демонстрируют «снижение риска». Но это не одно и то же.

Качество рождается не из странности. Качество рождается внутри практик, где есть длинная передача, мастерство, уровень, память, дисциплина, вкус, внутренняя мера. А странность часто появляется рядом — как побочный эффект. В живых практиках странные люди проявляются почти неизбежно, потому что мастерство редко растёт в идеально нормализованном человеке.

Но если смотреть только на странность, а не на практику, легко ошибиться. Можно решить, что исчезает девиация. А на самом деле исчезает среда, в которой девиация имела смысл.

Дальше — три эпизода, в которых эта мысль становится более осязаемой.

II. Балет, который состоялся

Берлин. Балет. Зал аплодирует стоя.

Рядом со мной — очаровательная женщина, которая с детства в фигурном катании и была в составе киевского «Балета на льду» до середины 2000-х, когда он фактически прекратил существование, а на месте его служебных помещений вскоре вырос Gulliver. Но это уже другая история.

То есть рядом со мной сидел не «случайный зритель с мнением». Сидел человек, который десятилетиями знал сцену через тело, лёд, линию, синхронность, дисциплину и цену ежедневной работы.

После спектакля она сказала без злости и без желания кого-то унизить:

Это уровень хорошей школьной постановки. Но школьной.

И вот здесь начинается самое неприятное. Потому что зал был доволен. Искренне доволен. Люди получили вечер культуры: театр, свет, костюмы, музыка, шампанское в фойе, чувство причастности.

Но человек, вошедший внутрь телесно-сценической практики, видел другое.

У Алистера Макинтайра в «После добродетели» есть важное различение: внутренние и внешние блага практики. Внешние блага видны почти всем: статус, деньги, аплодисменты, красивые фотографии, факт участия. Внутренние блага доступны только тому, кто прошёл через саму практику. Их нельзя распознать снаружи, как нельзя оценить партию в шахматы, если ты видишь только красивые фигурки на доске.

Берлинская публика в этом смысле компетентна как потребитель. Но она не обязательно компетентна как судья.

Что именно она может не видеть?

Алексей Ратманский, выросший в Киеве и прошедший школу Большого театра, однажды сформулировал разницу между школами очень просто: русские танцоры «поют телом», американские — «стучат ритм ногами». Это не аргумент в духе «наши лучше». Это разговор о разных критериях.

Port de bras, голова, плечи, спина, дыхание корпуса — всё это может быть частью высказывания. Не украшением. Не декоративной надстройкой. Самим языком танца.

Когда этот язык теряется, форма остаётся. На афише всё ещё написано «балет». Зал всё ещё видит сцену, костюмы, музыку и красивые тела. Но критерий оценки уже соскальзывает с предмета оценки. Оценивают не то, что произошло в искусстве, а то, что событие состоялось.

Здесь легко вспомнить Бодрийяра, но мне не хочется превращать его в декоративную ссылку. Если проще, знак культуры может заменить саму культуру. Сначала качество подменяют событием: важным становится не то, что произошло на сцене, а сам факт культурного вечера. Потом исчезает сам навык отличать одно от другого.

Овации тогда становятся не реакцией на качество, а частью сценария: зал аплодирует не искусству, а самому факту, что он оказался в правильном культурном месте.

III. В хоккей играют настоящие...

С хоккеем легко ошибиться и принять эту историю за разговор о странах, менталитетах или национальных спортивных школах. Но речь о другом: в любой системе приходится искать не вывеску, а носителя практики — человека, через которого ещё проходит живой сигнал.

Но нам повезло.

У моих сыновей был маленький украинский клуб и тренер-пенсионер. События совсем недавние: 2020–2022 годы, не мифическая «старая школа» из рассказов о прошлом. Это был не романтизированный дед из спортивной легенды, а человек в такой форме, что все тренировки проводил на льду вместе с детьми.

Главное в нём было одно: он жил тренировками.

Не приходил на работу, а жил там. Целый день на льду. Осенью 2022 года у ребят было четыре ледовые тренировки в неделю, плюс бросковая, плюс всё остальное. Но даже не количество тренировок было главным.

Главным было присутствие.

Он орал так, что уши закладывало. Но никогда не унижал детей. Не ломал. Не издевался. Его крик был не про власть взрослого над ребёнком, а про планку: ты можешь больше, чем сам от себя сейчас требуешь.

Он смотрел на каждого мальчишку как на потенциального профессионала. Не потому, что все должны были стать хоккеистами. И не потому, что мы сами были фанатами хоккея. Хоккей был не самоцелью. Через него хотелось воспитать в мальчишках качества, которые невозможно объяснить лекцией: дисциплину, волю к победе, ответственность перед командой, умение выдержать усталость, злость, поражение, повторение.

Эта оптика передавалась не словами. Присутствием.

Потом был Берлин.

Я нашёл клуб, добился, чтобы детей приняли, прошёл всю немецкую бюрократию, оформил документы, оплатил хоккей, который по местным меркам считается очень дорогим. Это всё реально. И да, это всё непросто. Поэтому я говорю не из интернет-обзора и не из эмигрантского ворчания, а из прожитого опыта.

Тренер был. Лёд был. Форма была. Клуб был.
Огонь в глазах у ребят пропал.

Вот это и есть ключ.

Не потому, что конкретный немецкий тренер был плохим человеком. Мне как раз важно не превращать это в личное обвинение. Проблема глубже и потому неприятнее.

В Германии детский спорт на уровне обычного клуба часто устроен как хобби. Не как путь формирования характера через сопротивление, а как корректная, безопасная, социально полезная активность. На языке системы это звучит прекрасно: участие, здоровье, включённость, доступность, удовольствие от процесса.

И многое из этого действительно важно.

Но в какой-то момент возникает вопрос: кто здесь отвечает за планку?

Если тренер большую часть времени вынужден жить в бумагах, согласованиях, налогах, отчётах, родительских встречах и юридически осторожной коммуникации, он становится не только тренером. Он становится менеджером риска. В таком режиме осторожности любое резкое слово, любой жёсткий жест, любой конфликт вокруг ребёнка легко считывается как травмирующий, несправедливый или недопустимый. Иногда это защищает детей от настоящей грубости. Но иногда под теми же благими словами вымывается сама возможность требовать.

А без требования спорт превращается в движение.

Можно кататься.
Можно получать удовольствие.
Можно быть включённым.
Можно не травмироваться.
Можно не столкнуться с поражением слишком рано.
Можно никого не обидеть.

Но дисциплина, воля к победе, ответственность перед командой и сплочённость появляются не из комфортного участия. Они появляются там, где группа вместе проходит через трудность.

Именно поэтому богатая система не обязательно лучше передаёт мастерство. Она может давать больше безопасности, больше доступности, больше инфраструктуры — но при этом хуже пропускать сигнал от мастера к ученику.

В немецком футболе похожий спор стал публичным. DFB реформировал детский футбол: в младших возрастах убираются результаты и турнирные таблицы. Идея понятна — меньше давления, больше радости от игры. Но возражение тоже понятно: если ребёнка полностью ограждают от поражения, он не учится ни проигрывать, ни хотеть победить.

Это не про футбол. Это про культуру осторожности, в которой само сопротивление всё чаще воспринимается как риск.

Бён-Чхоль Хан, последние 20 лет преподающий в Берлине, в «Обществе усталости» описывает переход от общества дисциплины к обществу достижений. Раньше власть говорила: «ты не должен». Теперь она говорит: «ты можешь». Запрет, граница, сопротивление — то, что Хан называет негативностью, — вытесняются позитивностью. Тебя больше не давят снаружи. Тебе бесконечно предлагают раскрыться, реализоваться, участвовать, быть включённым, быть активным.

Результат — не бунт, а усталость.

Не преступник и не безумец, а выгоревший человек, который формально свободен, но уже не чувствует, где у него собственная воля.

Когда из детского спорта убирают поражение, убирают не только травму. Убирают материал, на котором ребёнок учится держать удар. Убирают момент, где возникают честность, мужество, справедливость, уважение к сильному противнику, способность продолжать после неудачи.

Макинтайр сказал бы: убирают условия, в которых добродетели вообще становятся необходимыми.

Да, в Берлине и вообще в Германии есть спортивные интернаты, профессиональные траектории, школы, связанные с большим спортом. Там другая логика, другой отбор, другая цена входа, другая семейная стратегия. Это отдельная кроличья нора.

Но здесь я говорю о другом: о массовой клубной среде, где большинство детей впервые встречает спорт. Именно там решается, будет ли спорт просто полезной активностью — или практикой, которая меняет характер.

Украинский тренер-пенсионер был не символом «лучшей страны». Он был носителем практики. Хрупким, редким, незастрахованным, завязанным на личный фанатизм. Такая система тоже опасна: она держится на людях, которые могут выгореть, заболеть, уехать, исчезнуть.

Но пока такой человек есть, через него проходит сигнал.

И этот сигнал видно по детям.

IV. Культура без фойе

В конце 2022 года Сергей Жадан выступал в Европарламенте и сказал вещь, которую легко пропустить, если слушать её с безопасной европейской дистанции.

Он рассказывал, что в Харькове концерты в бомбоубежищах стали для людей одним из немногих светлых событий. И дальше говорил: культура — это не развлечение, не только удовольствие и не хобби. Культура — это ценности, идентичность, маркеры, по которым человек ориентируется в мире.

В мирном Берлине культура часто и есть развлечение, удовольствие и хобби. Галереи, фестивали, перформансы, ярмарки, биеннале. Содержание может быть важным, но оно легко отступает перед самим фактом события. Что-то происходит. Можно прийти. Можно быть частью сцены. Можно сделать фото. Можно сказать: я был.

В Харькове концерт в бомбоубежище не может быть просто событием досуга.

Там искусство возвращается к функции, которая существовала задолго до индустрии развлечений. Оно поддерживает в человеке то, что потом поддерживает самого человека.

Война возвращает искусству критерий.

Не потому, что война хороша. Это чудовищная мысль, и её нужно сразу отсечь. Война не очищает, не возвышает и не делает людей лучше автоматически.

Но война снимает часть декораций. Под давлением становится видно, где искусство было ставкой, а где — форматом мероприятия.

Балетная труппа в Берлине может исполнять событие под названием «искусство». Театр в харьковском бомбоубежище делает нечто другое: он возвращает людям ориентацию, когда привычный мир распался.

В первом случае зритель легко аплодирует самому себе.
Во втором — чему-то, что больше зрителя.

V. Гравитация комфорта

Во всех трёх историях повторяется одна и та же закономерность: живая практика слабеет там, где исчезает сопротивление.

В традиции Гурджиева есть закон октав: движение вверх не продолжается само собой. Ему нужны дополнительные толчки. Октава, начавшаяся с «до», не доходит до следующего «до» по инерции. В определённых местах движение проваливается или уходит в сторону, если не приложить сознательное усилие.

Мне важна здесь не эзотерическая система сама по себе, а очень точный образ.

Любая живая практика — это октава.

Балетная школа. Хоккейный клуб. Научный журнал. Художественная сцена. Университет. Ремесленная мастерская. Авторская традиция.

Все они требуют толчков.

Толчок — это не обязательно насилие. Но это всегда сопротивление. Планка. Граница. Мастер, который говорит: нет, это ещё не работа. Тренер, который заставляет повторить. Редактор, который не принимает гладкий текст. Публика, которая различает событие и качество. Институция, которая хранит внутреннюю меру, а не только обслуживает поток мероприятий.

Советская школа балета получала свои толчки через идеологическое давление и жёсткую институциональную дисциплину. Может толчки были плохими, часто жестокими, но они работали как сопротивление. Украинский хоккейный клуб моих сыновей получал толчок через фанатизм тренера и ежедневное присутствие на льду. Тоже не идеальная модель. И точно не панацея.

Но в обоих случаях была сила, которая не давала практике просто растечься.

Современные институции всё чаще устроены так, чтобы гасить толчок заранее. Снять конфликт. Снять травму. Снять поражение. Снять жёсткую оценку. Снять неловкость. Снять всё, что может быть воспринято как негативность.

И тогда октава падает.

Форма остаётся, содержание уходит.

Балет остаётся «балетом» на афише, но превращается в школьную постановку.
Спорт остаётся «спортом», но становится управляемым досугом.
Наука остаётся «наукой», но всё больше похожа на форматированный отчёт.
Культура остаётся «культурой», но превращается в мероприятие.

Хуже другое: система постепенно настраивает зрителя так, чтобы он это перестал замечать.

Симулякр не просто подменяет оригинал. Он делает сам вопрос об оригинале невежливым, странным или подозрительным. Сегодня эта подмена стала ещё удобнее: вместо книги, спектакля или сложного спора всё чаще достаточно краткого пересказа от ИИ — гладкого, полезного и уже избавленного от сопротивления. Ты что, против культуры? Против инклюзии? Против детской радости? Против доступности? Против безопасности?

Нет.

Я против ситуации, в которой доступность становится заменой мастерства, безопасность — заменой мужества, событие — заменой искусства, а участие — заменой результата.

VI. Точка сопротивления

Девиация — не то, чего нам не хватает.

Девиация — симптом. Иногда красивый, иногда опасный, иногда плодотворный, иногда бессмысленный. Но всё равно симптом.

Не хватает сопротивления.

Той негативности, без которой человек не становится субъектом. Той планки, без преодоления которой практика не передаёт свои внутренние блага. Того толчка, без которого октава не поднимается дальше.

Когда сопротивление исчезает, всё сглаживается. А потом исчезает и память о том, что было сглажено. Люди уже не чувствуют потери, потому что им не с чем сверять.

В политехе философию у нас вёл декан — Борис Владимирович Новиков. Он любил объяснять сложные вещи через простые житейские истории. Многих это раздражало, а мне нравилось: в таких историях абстрактная мысль вдруг становилась почти физически ощутимой.

Одну его формулу я с тех пор так и ношу с собой:

Опереться можно только на то, что сопротивляется.

Он повторял её часто — почти как бытовую версию третьего закона Ньютона. Но чем дальше, тем меньше эта фраза кажется мне случайной.

В физике сопротивление даёт опору движению.
В социологии — границы действию.
В этике — форму характеру.
В мышлении — шанс не раствориться в удобстве.

И, возможно, именно поэтому вопрос девиации сегодня стоит не как вопрос о нарушении нормы. А как вопрос о том, осталось ли вообще что-то, на что можно опереться.

1. Adam Mastroianni, The Decline of Deviance, Experimental History, 28 октября 2025 — experimental-history.com
2. Wicker P., Breuer C. Public subsidies for sports clubs in Germany: funding regulations vs. empirical evidence, European Sport Management Quarterly, 2018.